Неточные совпадения
С изумлением оглядывал он себя и все кругом в комнате и не понимал: как это он мог вчера, войдя, не запереть дверь
на крючок и броситься
на диван не только не раздевшись, но даже в шляпе: она скатилась и тут же лежала
на полу, близ
подушки.
Вот она заговорила, но в топоте и шуме голосов ее голос был не слышен, а круг снова разрывался, люди, отлетая в сторону, шлепались
на пол с мягким звуком, точно
подушки, и лежали неподвижно; некоторые, отскакивая, вертелись одиноко и парами, но все падали один за другим или, протянув руки вперед, точно слепцы, пошатываясь, отходили в сторону и там тоже бессильно валились с ног, точно подрубленные.
Таисья тоже встала, но пошатнулась, снова опустилась
на стул, а с него мягко свалилась
на пол. Два-три голоса негромко ахнули, многие «взыскующие града» привстали со стульев, Захарий согнулся прямым углом, легко, как
подушку, взял Таисью
на руки, понес к двери; его встретил возглас...
Мать Клима тотчас же ушла, а девочка, сбросив
подушку с головы, сидя
на полу, стала рассказывать Климу, жалобно глядя
на него мокрыми глазами.
Там, чтоб почтить их донельзя, подложили им
на кресла, в отличие от свиты, по сафьяновой
подушке, так что ноги у них не доставали до
полу.
Эй, хлопче! — тут оборотился он к мальчику в козацкой свитке, принесшему перину и
подушки, — постели постель мне
на полу посереди хаты!
Вера лежала
на диване, лицом к спинке. С
подушки падали почти до
пола ее волосы, юбка ее серого платья небрежно висела, не закрывая ее ног, обутых в туфли.
Простая кровать с большим занавесом, тонкое бумажное одеяло и одна
подушка. Потом диван, ковер
на полу, круглый стол перед диваном, другой маленький письменный у окна, покрытый клеенкой,
на котором, однако же, не было признаков письма, небольшое старинное зеркало и простой шкаф с платьями.
Мастеровые в будние дни начинали работы в шесть-семь часов утра и кончали в десять вечера. В мастерской портного Воздвиженского работало пятьдесят человек. Женатые жили семьями в квартирах
на дворе; а холостые с мальчиками-учениками ночевали в мастерских, спали
на верстаках и
на полу, без всяких постелей:
подушка — полено в головах или свои штаны, если еще не пропиты.
Я, с полатей, стал бросать в них
подушки, одеяла, сапоги с печи, но разъяренный дед не замечал этого, бабушка же свалилась
на пол, он бил голову ее ногами, наконец споткнулся и упал, опрокинув ведро с водой. Вскочил, отплевываясь и фыркая, дико оглянулся и убежал к себе,
на чердак; бабушка поднялась, охая, села
на скамью, стала разбирать спутанные волосы. Я соскочил с полатей, она сказала мне сердито...
Пол земляной, чистый, как ток, и весь передний угол устлан войлоками;
на войлоках ковры, а
на коврах пуховые
подушки.
Двери серебряные,
на полах разостланные мазандеранские ковры, диваны были крыты рытым бархатом,
подушки низаны жемчугом, занавесы из шелковых китайских тканей, по всем чертогам носится благовонный дым аравийских курений.
А в зале, где разместили
на ночь подростков, они повскакали с разостланных
на полу пуховиков и в одних рубашках, с криком и хохотом, перебегают из конца в конец по неровной поверхности, образуемой
подушками и перинами,
на каждом шагу спотыкаясь и падая. При этом происходит словесная перестрелка, настолько нецеломудренная, что девушки, стоящие у рукомойников, беспрестанно покрикивают...
У мужиков
на полу лежали два войлока, по одной засаленной
подушке в набойчатых наволочках, синий глиняный кувшин с водою, деревянная чашка, две ложки и мешочек с хлебом; у Андрея же Тихоновича в покое не было совсем ничего, кроме пузыречка с чернилами, засохшего гусиного пера и трех или четырех четвертушек измаранной бумаги. Бумага, чернила и перья скрывались
на полу в одном уголке, а Андрей Тихонович ночлеговал, сворачиваясь
на окне, без всякой подстилки и без всякого возглавия.
— Спит, крепко-прикрепко, как сидела, так и свалилась
на подушки, и ребенка из рук выронила, он
на пол и упал…
Мягкий диван, со стоящим перед ним большим овальным столом, два кресла и стулья с мягкими сиденьями составляли главную меблировку комнаты. Над диваном висело зеркало в черной раме, а
на диване было несколько шитых шерстью
подушек. Большой шитый шерстью ковер покрывал большую часть
пола. В одном из углов комнаты стояла горка с фарфоровой и хрустальной посудой, а в другом часы в высоком футляре.
Перед ним находился стол, покрытый до самого
пола.
На этом столе возвышались три подсвечника
на трех углах стола и лежали
на подушках библия, меч, циркуль, треугольник и белый молоток.
— Кто рано встает, тому бог подает, Иван Семеныч, — отшучивался Груздев, укладывая спавшего
на руках мальчика
на полу в уголку, где кучер разложил дорожные
подушки. — Можно один-то день и не поспать: не много таких дней насчитаешь. А я, между прочим, Домнушке наказал самоварчик наставить… Вот оно сон-то как рукой и снимет. А это кто там спит? А, конторская крыса Овсянников… Чего-то с дороги поясницу разломило, Иван Семеныч!
Приложившись головой к
подушке и скрестив
на груди руки, Лаврецкий глядел
на пробегавшие веером загоны
полей,
на медленно мелькавшие ракиты,
на глупых ворон и грачей, с тупой подозрительностью взиравших боком
на проезжавший экипаж,
на длинные межи, заросшие чернобыльником, полынью и полевой рябиной; он глядел… и эта свежая, степная, тучная голь и глушь, эта зелень, эти длинные холмы, овраги с приземистыми дубовыми кустами, серые деревеньки, жидкие березы — вся эта, давно им не виданная, русская картина навевала
на его душу сладкие и в то же время почти скорбные чувства, давила грудь его каким-то приятным давлением.
На полу разостлан белый холст, а стены гладко выструганы; горница разделена перегородкой, за которой виднелась кровать с целою горой перин и
подушек и по временам слышался шорох.
Поздно все разошлись. Сашка остался спать
на моей постели. Я спал у Миши. Утром встал. Голова болит, тошнит, скверно. Весь
пол моей комнаты — липкий от рвоты и пролитой водки, рвота
на одеяле и
подушке, разбитая четверть в углу,
на тарелках склизкие головки и коричневые внутренности килек…
Ввел ее князь, взял
на руки и посадил, как дитя, с ногами в угол
на широкий мягкий диван; одну бархатную
подушку ей за спину подсунул, другую — под правый локоток подложил, а ленту от гитары перекинул через плечо и персты руки
на струны поклал. Потом сел сам
на полу у дивана и, голову склонил к ее алому сафьянному башмачку и мне кивает: дескать, садись и ты.
Пол состоял из нескольких досок, хлюпавших в воде,
на нем стояли козлы с деревянными досками и прибитым к ним поленом — постель и
подушка.
Когда я проснулся
на следующий день,
на полу нашей дачи врастяжку спал Карл Иваныч Гамм. Пепко спал совсем одетый
на лавке, подложив связку лекций вместо
подушки. Меня охватило какое-то жуткое чувство: и стыдно, и гадко, и хотелось убежать от самого себя.
Она выкинула из спальни
подушку в грязной ситцевой наволочке.
Подушку положили
на пол за хозяйку, и стали ее отпевать дикими, визгливыми голосами. Потом позвали Наталью, заставили ее вертеть аристон, а сами, все четверо, танцовали кадриль, нелепо кривляясь и высоко вскидывая ноги.
Потолок был закопчен, обои
на стенах треснули и во многих местах висели клочьями, подоконники чернели под густым слоем табачной золы,
подушки валялись
на полу, покрытом липкою грязью,
на кровати лежала скомканная простыня, вся серая от насевших
на нее нечистот.
Крашеные
полы были налощены, мебель вся светилась, диван был весь уложен гарусными
подушками, а
на большом столе, под лампой, красовалась большая гарусная салфетка; такие же меньшие вышитые салфетки лежали
на других меньших столиках.
Ровно в шесть часов вечера приехал добродушный немец в Голубиную Солободку, к знакомому домику; не встретив никого в передней, в зале и гостиной, он хотел войти в спальню, но дверь была заперта; он постучался, дверь отперла Катерина Алексевна; Андрей Михайлыч вошел и остановился от изумления:
пол был устлан коврами; окна завешены зелеными шелковыми гардинами; над двуспальною кроватью висел парадный штофный занавес; в углу горела свечка, заставленная книгою; Софья Николавна лежала в постели,
на подушках в парадных же наволочках, одетая в щегольской, утренний широкий капот; лицо ее было свежо, глаза блистали удовольствием.
Задумчиво прошел Александр Васильевич прямо к себе в спальню. Убранство этой комнаты было более чем просто.
На полу было положено сено, покрытое простыней и теплым одеялом; у изголовья лежали две
подушки. У окна стоял стол для письма и два кресла. В одном углу маленький столик с рукомойником, в другом еще стол с чайным прибором.
Постель была не убрана, одеяло скомкано и брошено
на пол,
подушки смяты.
Лишь только он остался один, как начал везде искать конопляное зернышко. Он долго шарил у себя в карманах, ползал по
полу, смотрел под кроватью, перебирал одеяло,
подушки, простыню — все напрасно! Нигде не было и следов любезного зернышка! Он старался вспомнить, где он мог его потерять, и наконец уверился, что выронил его как-нибудь накануне, играя
на дворе.
В случае важной таинственной новости все уходили в маленькую девичью, в которой, отворивши дверь
на морозный чердак, можно было видеть между ступеньками лестницы засунутый войлок и
подушку каждой девушки, в том числе и Елизаветы Николаевны. Все эти постели, пышащие морозом, вносились в комнату и расстилались
на пол, между прочим перед нашими кроватками и колыбельками.
Из какой-то предыдущей комнаты принесли уцелевший стол, и, с помощью своих
подушек и простынь, я устроился
на ночлег, так как для вечернего
поля времени было мало.
Не знаю, как при большом наплыве гостей размещались дамы. Что же касается до нас, то сборы были невелики:
на время нашего пребывания в Федоровке прачки изгонялись из своих двух комнат и сверх сена по глиняным
полам расстилались ковры, покрытые простынями, вдоль стен клали
подушки, и ночлег был готов. По вечерам
на сон грядущий долго не умолкали всякого рода рассказы и шуточные замечания, с которых затем начиналось и утро. Много веселости придавало вышучивание Буйницким стройного и красивого Бедера.
Любопытные видали в замочную скважину: дорогой варшавский ковер
на полу этой комнаты; окно, задернутое зеленой тафтяной занавеской, большой черный крест с белым изображением распятого Спасителя и низенький налой красного дерева, с зеленою бархатною
подушкой внизу и большою развернутою книгою
на верхней наклонной доске.
Она была очень длинная; потолок ее был украшен резным деревом; по одной из длинных стен ее стоял огромный буфет из буйволовой кожи, с тончайшею и изящнейшею резною живописью; весь верхний ярус этого буфета был уставлен фамильными кубками, вазами и бокалами князей Григоровых; прямо против входа виднелся, с огромным зеркалом, каррарского мрамора […каррарский мрамор — белый мрамор, добываемый
на западном склоне Апеннинских гор.] камин, а
на противоположной ему стене были расставлены
на малиновой бархатной доске, идущей от
пола до потолка, японские и севрские блюда; мебель была средневековая, тяжелая, глубокая, с мягкими
подушками; посредине небольшого, накрытого
на несколько приборов, стола красовалось серебряное плато, изображающее, должно быть, одного из мифических князей Григоровых, убивающего татарина; по бокам этого плато возвышались два чуть ли не золотые канделябра с целым десятком свечей; кроме этого столовую освещали огромная люстра и несколько бра по стенам.
Третья, наконец, мéньшая, чем две остальные горницы, с большой изразцовой лежанкой, служила опочивальней Ксении Яковлевны. Широкая, красного дерева с вычурной резьбой кровать,
на которой лежали высокая перина, покрытая розовым шелковым, с искусными узорами стеганым одеялом, и целая гора
подушек в белоснежных наволочках, стояла прямо против двери у задней стены. Стены опочивальни были обиты серебряной парчой с вытканными розовыми цветами.
Пол покрыт выделанными шкурами горных коз.
Были
на «Самокате», в сумасшедшем трактире, где
пол со всеми столиками, людьми, лакеями медленно вертелся; оставались неподвижными только углы зала, туго, как
подушка пером, набитого гостями, налитого шумом.
Один был в котах, другой бос и имел за плечами котомку и два четвероугольных войлочных лоскута [Подручники — род
подушек, которые кладут раскольники во время земных поклонов
на пол, под руки.].
Пан полковник, вопреки понятий своих о политике, заимствованной им в Петербурге, по причине тучности своей, тотчас уселся
на особо приготовленное для него с мягкими
подушками высокое кресло и начал предлагать дамскому
полу также сесть, но они никак не поступали
на это, а только молча откланивались.
Он сидел
на полу и в огромный ящик укладывал свои пожитки. Чемодан, уже завязанный, лежал возле. В ящик Семен Иванович клал вещи, не придерживаясь какой-нибудь системы:
на дно была положена
подушка,
на нее — развинченная и завернутая в бумагу лампа, затем кожаный тюфячок, сапоги, куча этюдов, ящик с красками, книги и всякая мелочь. Рядом с ящиком сидел большой рыжий кот и смотрел в глаза хозяину. Этот кот, по словам Гельфрейха, состоял у него
на постоянной службе.
Дождь стучит в окна. Хозяин и гость садятся есть утячью похлебку; есть им обоим не хочется, и едят они только так, от скуки… Потом бабенка постилает
на полу пуховики и
подушки; хозяин и гость раздеваются и ложатся рядом.
Проснувшись в шесть часов вечера, в то самое время, как граф Турбин приехал в гостиницу, и увидав вокруг себя
на полу карты, мел и испачканные столы посреди комнаты, он с ужасом вспомнил вчерашнюю игру и последнюю карту — валета, которую ему убили
на пятьсот рублей, но, не веря еще хорошенько действительности, достал из-под
подушки деньги и стал считать.
Чтобы не сказать лишнего и успокоить сердце, Никитин пошел к себе в кабинет и лег
на диван без
подушки, потом полежал
на полу,
на ковре.
Беден — это значит: он будет не в городе, а в деревне, не будет сидеть дома, а будет работать в лесу, в
поле, будет видеть свет солнца, землю, небо, животных; не будет придумывать, что ему съесть, чтобы возбудить аппетит, и что сделать, чтоб сходить
на час, а будет три раза в день голоден; не будет ворочаться
на мягких
подушках и придумывать, чем спастись от бессонницы, а будет спать; будет иметь детей, будет жить с ними, будет в свободном общении со всеми людьми, а главное, не будет делать ничего такого, чего ему не хочется делать; не будет бояться того, что с ним будет.
Он вскочил, хотел зажечь свечку, пошарил дрожащими руками, — уронил свечу с подсвечником
на пол и опять повалился назад,
на подушку.
Подушка в ситцевой наволочке, тоже сильно помятая, валялась
на полу.
Но вот кому-то удалось рассмотреть, что четыре всадника, едущие впереди отряда, держат под укрюками седельных арчаков углы большого пестрого персидского ковра. Это тот самый ковер, назначением которого было покрывать в отъезжем
поле большой боярский шатер. Теперь
на этом ковре, подвешенном как люлька между четырьмя седлами, лежит что-то маленькое, обложенное белыми пуховыми
подушками и укутанное ярко цветным шелковым архалуком боярина.
И когда мы с Иваном Иванычем вошли в его маленький кабинет, две босые девочки сидели
на полу и рассматривали «Иллюстрацию» в переплете; увидев нас, они вспрыгнули и побежали вон, и тотчас же вошла высокая тонкая старуха в очках, степенно поклонилась мне и, подобрав с дивана
подушку, а с
полу «Иллюстрацию», вышла.
Случалось, что после такой сцены Бурмистров, осторожно поднимая голову с
подушки, долго и опасливо рассматривал утомленное и бледное лицо женщины. Глаза у нее закрыты, губы сладко вздрагивают, слышно частое биение сердца, и
на белой шее, около уха, трепещет что-то живое. Он осторожно спускает ноги
на пол — ему вдруг хочется уйти поскорее и тихо, чтобы не разбудить ее.